Е. П. Савельев

“Степан Разин” Акт первый.


Степан Разин

Действующие лица
Первого акта

Степан Тимофеевич Разин, донской казак, средних лет, пользовавшийся в войске довольно значительной известностью, как храбрый воин и общественный деятель. Так, в 1661 г. он вместе с другим казаком Федором Буданом по выбору войска ездил уговаривать калмыцких тайшей служить русскому царю и действовать за одно с казаками против турок и татар и имел в этом успех.

Войсковой атаман Корнила Яковлев, будучи крестным отцом Разина, а также и все домовитые казаки Черкасска и других городков, выше лежащих по Дону, относились к нему с полным доверием, а потому и никто из них не подозревал, что таится в душе этого будущего демагога, явившегося в скором времени страшным мстителем за нарушенные права и вольности казачества и за порабощенный и угнетенный русский народ, доведенный московским абсолютизмом до степени бесправного холопа, батрака, приказного люда и даже скота, с куплей и продажей его, меной на предметы роскоши, охотничьих собак и проч.

Москва, воюя с Польшей и Литвой, поддерживала с Турцией выгодный для нее мир, а потому строго запретила казакам тревожить крымцев и азовцев и (приказала) всячески стараться ладить с ними.

Что думал в это время Разин — трудно сказать, но только мы видим его осенью 1661 г. на богомолье в Соловецком монастыре, потом в следующих годах ходящим по Pocсии „вдоль и поперек”, а в 1665 г. — с двумя своими братьями Иваном и Фролом в рядах вспомогательного отряда казаков в армии русского князя Юрия Долгорукова, действовавшей против Литвы.

Вот тут то и случилось обстоятельство, толкнувшее, вернее, ускорившее ход событий, героем которых явился грозный поборник народных прав Степан Разин. Дело в следующем. Казаки считали свою службу Москве не обязательной, а добровольной, „по воле”, а потому, с приближением осени, решили возвратиться на Дон. Один из полков их, бывший под начальством Ивана Разина, двинулся в путь, но был силою возвращен Долгоруким, и Иван Разин на глазах братьев и казаков повешен.

Такая картина, как позорная смерть лучшего из свободолюбивых сынов Тихого Дона, пожелавшего на деле стать за свои исконные казачьи права, произвела большое впечатление на умы казачества, в душе же Степана Разина подняла целую бурю и сделала для него ненавистным и самое имя Москвы.

Москва в своем самомнении и абсолютизме не знала, с кем имеет дело и какая страшная сила таится в этом свободолюбивом и гордом народе, каким были донские казаки того времени, и даже не могла предполагать, во что обойдется такой необдуманный поступок князя Долгорукова, дерзнувшего попрать казачьи права.

Разин был человек чрезвычайно крепкого сложения, предприимчивой натуры, гигантской воли, поривыстой деятельности. Своенравный и упорный в предпринятом раз намерении, то мрачный и суровый, то разгульный до бешенства, то преданный пьянству и кутежу, то готовый с нечеловеческим терпением переносить всякие лишения, Разин сгруппировал вокруг себя все недовольное Москвой и войсковым атаманом „бездомовное” или так называемое тогда „голутвенное” казачество и объявил „месть и месть” Москве, мстить во что бы то ни стало, и за поруганную честь и кровь казачью, и за разоренный и обращенный в холопов и рабов голодный русский народ. Все, что стояло выше его, все что властвовало и распоряжалось народом, воеводы, бояре, дьяки и подъяче, а также и высшее духовенство, было ему ненавистно; все же обездоленное, униженное и забитое находило в нем защитника и покровителя. „Я иду бить воевод, бояр и приказный люд, с своим же братом мужиком поделюсь последней крохой хлеба”, говорил он народу. В его словах было что-то обаятельное, демоническое и при том что-то властное и магическое; народ верил в него, беспрекословно подчинялся и шел за ним, как за своим вождем. Закон, общество, церковь, все, что веками сложилось в московском государстве под влиянием византийского культа, основанного на самодержавии, лицемерии и ханжестве, им отвергалось и попиралось.

Это был демагог*), в полном смысле этого слова, грозный и беспощадный мститель за поруганные народные права. Это был первый русский социал-революционер.

Весной 1667 г. Разин сгруппировал около себя до 800 человек „голутвенных” казаков и хотел броситься на Крым и Азов, но верный наказу Москве, Корнила Яковлев не пустил его, поставив сильные отряды с пушками выше Азова, у Калачинских башен, у Казачьего Ермака и на Мертвом Донце, и Разин, не желая проливать братскую кровь, в апреле месяце с своими приверженцами на нескольких стругах ушел на Волгу.

-------

*) „демагог” в Древней Греции означало „вождь народа”, тот, кто ведет народ за собой. Гораздо позднее это слово получило значение общественника, старающегося создать себе популярность в массах путем обманных и недостойных средств. Прим.К.П.

- 4 -
Цель этого первого похода была добыть славы и богатств и тем привлечь на свою сторону все униженное и обездоленное казачество и крестьянство, а потом начать поход против Москвы.

Марья — жена Разина, красивая и дородная, лет 30, в белой полотняной рубахе, вышитой по груди и вороту, в пестрой поневе, с шапочкой на голове с узким меховым околышем.

Тимка — сын Разина, 10 лет, в одной посконной рубахе, подпоясанной ремешком, и старой отцовской папахе. Босоногий.

Корнила Яковлев — войсковой атаман, седоусый, с бритой бородой, 60-летний старик, преданный Москве и исполнявший все ее приказания. Он имел сильную партию из богатых, „домовитых” казаков, живших преимущественно в Черкасске. Одет в голубой богатый казакин, с широкой шашкой у пояса.

Степан Поздеев и Федор Будан — домовитые казаки, приверженцы Корнилы.

Лазарка Тимофеев и Ларка Хренов — молодые казаки, сподвижники Разина. Они всегда носили щегольские цветные чекмени и брили бороды.

Иван или Ивашка Черноярец — храбрый есаул Разина, средних лет, с короткой, круглой, черной бородкой.

Запорожец Бабá., пожилой, седоусый, с длинным чубом. Он вел переговоры с Разиным о походе на турок и крымцев, для чего несколько раз приезжал в Черкасск. После он присоединился к Разину с 800 запорожских казаков. Одет в поношенный малиновый кафтан, с саблей и пистолью за поясом.

Степанка Губан, он же Тума — казак лет 30, сын выкреста из ногайских татар, толстоносый и толстогубый, с черными плутоватыми глазами, задира и весельчак, всегда пьяный и с синяками под глазами; то одет в дорогой шелковый кафтан, то полуголый и босоногий, но всегда с дорогой турецкой шашкой и кинжалом. Говорит сипловатым тенорком.

Голытьба или — Голутва — бедная часть казачества, жившая войной и откликнувшаяся на призыв Разина.

- 5 -

Акт І-й

Картина 1-я

Явление 1-е

(Весна. Широко разлился многоводный Дон. Там и сям виднеются зеленые островки с шалашами рыбаков. На первом плане извилистый и крутой поросший лесом берег Дона близ урочища „Монастырского”, ниже Черкасска. У самого берега на толстом пне, опершись на длинную черкесскую шашку, сидит Разин; задумчивый взор его обращен на быстро текущие струи реки. На нем голубой казакин; с красным шлыком казацкая шапка съехала на затылок; за поясом пистолет и кинжал. Время близ вечера. Тихо).

Разин.
(С чувством).

Люблю тебя, мой Дон родимый,
Свободный Дон, наследие отцов!
Простор степей твоих, простор необозримый,
Простор чарующий, как море необъятный,
Где носятся донские табуны,
Да резвые стада сайгаков мчатся.
Где в вышине парят могучие орлы
И волны ковыля колышет легкий ветер;
Где по холмам разбросаны казацкие могилы,
Синеют группами старинные курганы...
Люблю тебя, простор степной, безбрежный!
Как дороги вы мне, родные степи Дона!

(Задумчиво)

Здесь родина моя. На этих берегах,
Средь зарослей лугов, болот малодоступных
Впервые свет увидел я в семье казацкой.
И волны бурные в осеннее ненастье
Меня заботливо с младенчества качали,
Как нянька нежная в широкой колыбели...
И светлые струи в весенний тихий вечер
Мой взор не раз ласкали с детства,
Как матери родной любовная улыбка...
И море синее средь бурь и непогоды
Меня вскормило мощной своей грудью
И сердце мне казацкое дало...
Люблю тебя, кормилец, Дон привольный,
Безумно, крепко я тебя люблю,
Как вольную казачью душу,
Как лучший дар небес, священную свободу человека.

(В раздумьи).

Здесь колыбель казачества была...
Здесь каждый шаг полит казачьей кровью...
Отсюда вниз до моря и Днепра,
До берегов Тавриды и Тамани
Владения казачества лежали...

- 6 -

Бат-Аз, Азов, по итальянски Тана,
Священный город предков наших был...
Теперь достался туркам во владенье...
Гнездо разорено... и камней не осталось...
От нашей славной старины,
И доступ к морю загорожен...
Но помнит пусть поганый басурманин,
Что ястреба, орлы еще живые,
Что дух казачества еще силен,
И скоро мы к ним в гости понагрянем,
А уж тогда... пощады... не проси...
За все отплатим вам, паскудное отродье!

(Медленно)

У них с Москвою мир...
Ханжа московский подружился
С проклятым нехристем на век
И запретил тревожить басурманов...
Но нет! ошибся ты, не досмотрел,
Не догадался ты, что думает Степан!
Хорошую он вам закуску приготовил!
Уж кашу заварю — не скоро расхлебаешь
С своей боярской наглой сворой!
Попомнишь ты меня, не скоро позабудешь
Степана Разина, донского казака!
Научит он тебя, как править государством,
Как продавать народ боярам и попам.

(Минуту молчит).

Москва себе поработила все,
Все древнерусские славянские владенья,
И руку даже наложила
На нас, свободных казаков.
Мы проданы Москве и проданы за грош,
За медную деньгу, за шелковый кафтан Корнилы,
Изменника, предателя сынов родного Дона...
Служили мы Москве из чести, добровольно,
„С травы, с воды”, как деды наши говорили,
И бились за одно с московскими войсками...
Но мало им того, что кровь мы проливали
За дело их и честь свою казачью,
Оберегая их от турок и татар;
Что впереди их ратных сил с пятью полками
Три брата Разина сражалися с Литвой,
Не требуя наград и почестей за это.

(Возвышая голос).

Из чести мы служили! да! (Вскакивает) из чести!

- 7 -

И не дадим топтать свои старинные права,
Права свободного и вольного народа. (Берется за голову).
Полковник... брат... Иван... повешен Долгоруким...

(Грозно)

За что? что не хотел холуем быть Москвы?
Напомнил им о вольностях казацких?

(Со злобой)

Но Юрий князь! но Юрий Долгорукий!
За кровь его, за взгляд последний брата
И под землей тебе прощения не дам.
Найду тебя везде! хоть в пекле!
В когтях у дьявола, хоть в пасти сатаны!...
Найду и задушу, проклятое отродье...
Насильников, тиранов, палачей!

(В сильном волнении трет грудь и лоб. Минуту молчит, потом садится и глухим голосом продолжает).

Прошел Россию я и вдоль и поперек,
И в Соловки ходил на поклоненье старцам...
Хотел смирение найти у них душе своей...
Хотел покаяться у гроба инока Зосимы...
Но нет... покоя не нашел нигде я...
Покоя нет душе моей смятенной...
Горит она, горит, как пламень...
Вулкан в груди моей бурлит, клокочет...
Знать призван я, знать суждено мне свыше
Стать на защиту братьев угнетенных,
Бесправный люд, голодных мужиков...
А видел все, я видел жизнь их,
Их кабалу, их стоны и проклятья...
Я видел жадных воевод, дьяков, подьячих
И лицемерие святош, ханжей продажных...
Все господа у них, рабовладельцы,
Жестокие, надменные, как крымские мурзишки,
Но гибкие и льстивые пред троном „падишаха”,
Где чают милостей за низкие поклоны.
Мужик у них холоп, как пес смердящий,
Без имени, без прав, защиты не имеет
У воевод, бояр и даже у царя...
По всюду голод, плачь и стоны,
Как будто Бог забыл их там.
Как будто Он заснул и ведать предоставил
Землей и миром этим наглецам,
Без совести, без жалости к трудящемуся люду...
А чем, спросить бы их, они нужней холопа?

- 8 -

Не рожей ли, заплывшей старым жиром?
Не брюхом ли широким, ненасытным?
Али кафтанами с богатою расшивкой,
Политые народным потом и слезами?

(С возбуждением)

Да, суждено... иду... и жребий брошен...
Перешагнул я пропасть и решил
Отмстить за все! за все отмстить!
И за народ униженный, забитый,
За слезы, стон, бессильные проклятья,
За плачь детей, за вопли женщин,
И за поруганную честь и кровь казачью.
Иду! иду! и отомщу за все! за все!... (Задумывается)

Явление 2-е

Разин, Тимка и Марья.

(Слышится плеск воды; из-за поворота берега выплывает каюк, выдолбленный из цельного дерева. На веслах сидит жена Разина Марья, а на руле 10-летний его сын Тимка. Марья одета в белую полотненную рубаху, вышитую по вороту и груди, и пеструю паневу. На голове у нее шапочка, отороченная мехом. Тимка одет в одну длинную, до колен, посконную рубаху, подпоясанную ремешком. На голове у него старая отцовская папаха. Оба босиком).

Тимка.
(Глядя с кормы на берег).

Отец, ты тут? а мы искали
Тебя с мамуней целый день,
С голутвой, думали, гуляешь
В станице где по кабакам.
А ты вот тут... о чем шумел ты,
Что „зык” шел по Дону кругом?
Мы с мамкой думали — ватага
Собралась тут попировать,
А ты один... и хмурый что-то?
Пойдем домой, тебя там ищут
Лазарка, Ларка, Черноярец
Да тот усатый запорожец,
Что был у нас тогда зимой;
Забыл как звать... Бабá., Бабá....
Так он найти тебя велел:
„С Степаном треба побалакать”
Сказал он нам, и мы пошли.

Марья
(Уже на берегу).

Степан, Степан, что ты задумал?
Зачем противишься Москве?
Сильна она, силен Корнила...

- 9 -

Голутвы много ль наберешь?
Оттуда турки и татары.
А там черкесы и ногаи,
Отсюда наши-ж казаки
Тебя с Корнилою окружат,
Потом и выдадут Москве.

Тимка.
(Выбираясь на берег).

Отец, скажи, куда идешь ты?
В поход на турок, аль черкес?
Возьми меня, я буду драться,
С тобой пойду я хоть куда!
Возьми же, слышишь? ну возьмешь ли?
Я чистить шашку твою буду...
Ну пули лить... ружье носить...

Марья.

Степан, останься, ради Бога!
Плохое время выбрал ты:
Москва дружит с султаном турским, —
Не пощадят они тебя.
Корнила силу взял большую,
И казаки за мир стоят;
С тобою-ж пьяная голутва...
Надежды мало на нее:
Продаст она тебя за деньги,
И мы погибнем ни за что...

Разин.
(Ласково).

Ну, полно, Марья, что канючишь?
Задумал что и будет так!
Ужель сидеть сложивши руки
В вонючем нашем городке,
Когда весна и Дон разлился,
Как море стал, широк и быстр.
Вот турок малость поколотим,
Обшарим Крым и Трапезунд
И все с богатою добычей
Вернемся к лету мы домой.

Тимка.
(Дергая отца за полу).

Отец, возьми меня с собой!...
Да слышишь ты меня, аль нет?
Нехай хоть гром убьет, хоть треснуть,
Ну „молонья” меня сожги...
С поганым турком буду драться...
Смотри вот так! смотри, отец!

(Выхватывает у Разина из ножен кинжал и, размахивая им, рубит ствол дерева).

– 10 –

Разин.
(Осторожно отбирая кинжал).

Ну, ну, вояка, расходился!
Домой, в курень, на печку... вот что...
Идем, садись... (Садятся в каюк). Живей... довольно...

Марья.
(Всхлипывая).

Степан, останься ради Бога,
Не покидай меня с детьми!

Разин.
(Берясь за весла).

Уж эти слезы, бабьи слезы...
Казачка ты, скажи, аль нет?

Марья

Корнила ведь сердит...

Разин.

(С досадой).

— Ну что же?

Скручу его в бараний рог.
В руках моих торгаш продажный
Издохнет, как поганый пес!

(Силится оттолкнуться от берега, но каюк не трогается с места. За изгибом берега слышны голоса. Показывается струг. На носу стоит Лазарка Тимофеев в красном казакине, с шапкой набекрень; на середине сидят Ларка Хренов и запорожец Бабá.. Четверо казаков на веслах, один на руле).

Явление 3-е

Те же и Лазарка Тимофеев, Ларка Хренов, запорожец Бабá. и пятеро казаков.

Лазарка.
(С тревогой).

Ну, атаман, беда стряслася,
До драки видно доведут!

Разин.

До драки? что? беда? какая?
В чем дело? толком говори!

Лазарка.

Корнило с пушками к Азову
И к морю путь загородил!
Один у Мертвого Донца.
Другой у башен Калачинских,
В Казачьем Ерике еще,
А конный по степи гуляет
И путь к Миусу сторожит!

Разин.

Так вот как думает Корнила
Считаться с нами... Нет, постой!
Остановить Степана трудно,
Видал чертей он не таких!

Ларка.

Степан, пробьемся! что робеешь?

– 11 –

Хренов.
(Размахивая руками).

Хоть пушек нет, но шашки есть.
Нас много, „тыщу” наберется,
Все как один и на подбор!

Разин.
(С досадой).

Постой, не то... уж прыток больно...
Прошу молчать, не рассуждать!

Лазарка.

Как ни силен отряд Корнилы,
Пробиться можно, атаман!

Бабá.
(Встает).

Мои там хлопцы на Миюсе
В нудьге, в бездилли тыждень ждут...
Кажу як им, то буде дило, —
Ой жарке дило, говорю!

Разин.

Ты виткиля, дедуся, взялся?
Я думал, ты мне изменил.

Бабá..

А виттуля, з Днипра, Украйни,
Казаковать к тоби прийшов.

Разин.

А сколько хлопцев на Миусе?

Бабá..

Ма будь четыреста, пятьсот...
И буде бильше, як побачут...

Ларка.

Пробьемся...

Лазарка.

— Дорог каждый час.

Разин.

А где Ивашка Черноярец?

Лазарка.

Он там, у гор Аксайских ждет.

Ларка.

На стругах все... все в сборе наши...

Лазарка.

И в бой готовы, хоть сейчас.

Разин.
(Сердито).

С кем в бой? черты! собачьи дети!
С своими братьями, аль нет?
Из-за изменника Корнилы
Родную кровь нам проливать?
Ну нет, шалишь!

Бабá..

— А як же треба?

Лазарка.

Что-ж будем делать, атаман?

Разин.

Мы не прольем казачьей крови, —
Простору много нам и там... (Указывает на восток)
На Волге, на море Хвалынском!

– 12 –

Идем туда, идем мы в ночь,
Пока Корнила не пронюхал
И путь туда не заслонил.

Лазарка.

Ну если так, идем на Волгу.

Ларка.

Ты атаман наш, мы с тобой.

Бабá..
(Разводя руками).

Мои же хлопцы на Миюсе...

Разин.

Спеши к нам степью, вот и все!

Лазарка.

Ну, атаман, распоряжайся,
Кому и как нам говорить.
Ведь ждет голутва, не дождется,
Все ждут приказа твоего!

Разин.

Скажи Ивану Черноярцу,
Чтоб струги все согнал сюда!

Ларка.

А мне что делать, атаман?

Разин.

А ты оббегай все станицы,
Все кабаки и курени,
Вели на берег всем собраться
И струги взять, какие есть!
Потом, по данному мной знаку
Идти вверх по Дону скорей...
Ни слова больше, понимаешь?

Ларка.

Не беспокойся, атаман,—
Мы старую лисицу
Надуем во как! Я учен!

Разин.

Живей, за дело. (Бабе). Ты ж, дружище,
Чтоб время даром не терять,
Сейчас же в ночь от гор Аксайских
Скачи к Миусу во всю мочь,
А то Корнила как узнает,
То будет горе...

Бабá..

— Добре, добре,

Уйду зараз, прощевай!

Разин.

Спеши на Волгу с казаками,
Держись задонской стороны,
Там меньше рек и степь просторней.

Бабá..

Ну добре, добре, прощевай.

(Струг с казаками поспешно уходит).

– 13 –

Явление 4-е

Разин, Марья и Тимка.

Марья
(Уныло).

Степан, Степан, а мы то как-же?
Что будем делать без тебя?

Тимка.
(Решительно).

Отец, скажи, а я то как-же?
Куда я денусь без тебя?

(За изгибом, куда ушел первый струг, слышны голоса).

Разин.
(Махнув рукой).

Постой, молчите, кто-то едет...

Явление 5-е

Те же и Корнила Яковлев, Федор Будан, Спепан Поздеев и пятеро казаков.

(Выплывает струг. На нем по середине стоит войсковой атаман Корнила Яковлев. С ним два пожилых казака, известных в войске, Федор Будан и Степан Поздеев. Четыре казака на веслах, один на руле).

Корнила.
(Увидев Степана).

Вот ты куда забрался, друг!
По старым ухажам гуляешь?
Ну будь здоров! Здорово, Марья!
И Тимка тут?

Разин.
(Угрюмо).

— Здорово, батька!

Ты что ж, подсматривать за мной?

Корнила.

Ты мне не нужен..., но все знают,
Как с голытьбою ты дружишь
И видно что-то замышляешь,
Как тать, как вор, как лиходей!

Разин.

Тебе-то что? какое дело,
Что с голытьбою я вожусь
И что я с нею затеваю?

Корнила.
(Строго).

А должен знать! Я атаман!
Всем войском избран на служенье!
А ты-то кто?

Разин.
(Гордо).

— Я? я? Казак!

А ты?... попихач ты московский!

Корнила.
(Хватаясь за рукоять шашки).

Как смел, щенок, такое слово
Сказать мне, крестному отцу?
Чем попрекнул: служу Москве я...
Кому же должен я служить?

– 14 –

Разин.
(Наставительно).

Народу, войску, кем ты избран,
Родному Дону, не Москве!

Корнила.
(Растерянно).

Царю служу... царю и войску...
Кому-ж прикажешь мне служить?

Разин.

Служи, старик, служи усердней,
Боярам Дон наш продавай
И за казацкую свободу
От них подачки получай!
Но знай, что будет, будет время,
Степана вспомнят все тогда,
Как Дон наш славный, Дон привольный,
Добытый кровию сынов,
Под игом тяжким, непосильным
В когтях застонет у Москвы!

Корнила.

Чем связан ты, скажи? свободный!
Какой свободы захотел?
Смутьян, алырник ты, латрыга!
Семью снугряешь и меня.

Разин.
(Со злобой).

Молчи, старик, не заносися,
Все плутни знаю я твои!
Торгуй казачьими правами,
Торгаш ты подлый, не казак!

Корнила.
(В гневе, подступая к Разину).

Молчи, Степан! я не ручаюсь!
Я так хочу, — я атаман!
Заставлю, пес, тебя смириться!

(Выхватывает из ножен шашку. Федор Будан и Поздеев делают то же. Гребцы и кормчий с сочувствием глядят на Разина).

Разин.
(Грозно, обнажив саблю).

Не трогай! голову снесу!
Меня до белого каленья
Не доводи, старик, прошу!

Тимка.
(Выхватывая у отца кинжал).

Эй, дед Корнила, берегися,
Я не ручаюсь за себя!

Корнила.
(Суетливо).

Эй вы, гребцы, садись, поедем! (Разину).
Степан, опомнись, — говорю!
Не время ссориться с тобою...

Будан.

Смирись, Степан!

– 15 –

Поздеев.

— О том мы просим, —

Разладу в войске не хотим!

Разин.
(Корниле).

Семью мою ты если тронешь,
Позволишь что нибудь сказать,
Тогда простись ты с жизнью этой!

(Корнила стоит в нерешительности). (Разин с сердцем).

Ну что стоишь, холуй московский!
Степана хочешь застращать?
Редка мотня, продует ветер...
Езжай, донос пиши в Москву!

Корнила.
(Более мягко, садясь в струг).

Степан, опомнись, ради Бога!
Как сына, я тебя прошу.

Разин.
(Не глядя на него).

Езжай, старик, так будет лучше!

Корнила.

Степан!

Разин.

— Ну что там толковать!

(Корнила махнул рукой и сел. Струг скрылся за поворотом).

Явление 6-е

Разин оттолкнулся от берега веслом и стал прислушиваться. Ниже по реке, с противоположной стороны, послышались голоса и условленный свист. Разин положил руку ко рту и ответил пронзительным звуком: ги-а-а.

Потом, после нескольких взмахов весла, каюк скрылся за мыском.

Картина 2-я

Явление 1-е

Закат солнца. (Запад налево). На первом плане широко разлившийся Дон с лесистыми островками (тальник, верба и тополь). На втором, левее средины, низко сидящий у самой реки казачий город Черкаск, обнесенный высоким деревянным тыном, с башнями и пушками по углам. Из-за стен виднеется деревянный пятиглавый храм (главы шестигранники) и курени казаков с продолговатыми камышовыми и из черепицы крышами и галереями по сторонам. За городом кое где лесок, кустарники и желтые прошлогодние камыши.

На третьем плане видны зеленеющие, покрытые по склоном леском, Черкаские горы. Горы эти с юга имеют такой вид: начинаясь с половины картины высоким покатым мысом (от Черкаска в 25 верстах), они к западу, где прорезываются глубокой балкой, немного понижаются, потом вновь поднимаются до первой высоты и идут, приближаясь к Черкаску верст на 7-8, ровным гребнем далее на запад. На горах кое где видны курганы.

Все пространство Дона (на первом плане) покрыто плывущими вверх (вправо) стругами с вооруженными казаками в разных одеждах; преобладают синие и красные цвета. Большая часть стругов идет по средине реки, другая же отчаливает от городской стены. Крик, гам и пьяные песни.

Ближе к зрителям проходит струг атамана Разина с двадцатью казаками. На носу стоит сам Разин и зорко всматривается вдаль, на запад, откуда можно ожидать погони и

– 16 –

столкновения с приверженцами Корнилы. Ивашка Черноярец стоит на корме. Один из казаков держит над Разиным бунчук, т.е. привешенный на конец копья белый конский хвост, как знак атаманского достоинства.

Последние лучи солнца золотят гладкую поверхность воды, стены города и кресты на войсковом храме.

Разин картина Кустодиева

Разин.
(Есаулу).

Шумни, Иван, чтоб поспешили
Скорей отчалить, — дорог час,
Пока старик не схомянулся
И нам уйти не помешал!

Черноярец.

Людей тут мало у Корнилы, —
На низ ушли нас сторожить.

Разин.

Однако, могут же вернуться.

Черноярец.

Сейчас гукну им, атаман!

(Прикладывает ладонь ко рту и кричит по направлению к городу).

(Кричит).

Ги-а! садись! спеши! скорей!

Казаки.
(От берега).

Гайда-а! Ги-а-а! идем! идем!

Явление 2-е

(Струг Разина скрывается за лесистым островом. Ниже по реке слышна хоровая казачья песня; выделяется подголосок-тенор).

Песня.

Что кормилец наш, Дон Иванович,
Волной светлою не кудрявишься?
Про тебя лежит слава добрая,
Слава добрая, речь хорошая.
Как бывало, Дон, ты быстер бежишь,
Колыхаешься волной светлою,
Подмываешь ты круты бережки,
Высыпаешь там косы мелкие,
А теперь ты, наш родной батюшка,
Помутился весь сверху до низу.
Струей быстрою уж не хвалишься,
Волной светлою не ласкаешь взор.

Явление 3-е

(Струг показывается и медленно проходит вправо. Казаки поют).

Аль надумали твои детушки
Погонять свои струги легкие?
Засиделись ли соколы твои

– 17 –

И расправили крылья быстрые?
Не застыла ль в них
Кровь казацкая,
Иль врагов разить разучились мы?

Не отняли ли у них волюшки
Не задели ли чести рыцарской?
— Ах, отняли всю мою волюшку,
И поругана честь казацкая!
Я созвал своих соколов лихих
И послал разить злых насильников,
Добывать себе славу громкую,
А мне почестей, волю прежнюю.

(Мотив песни на Дону известен).

Явление 4-е

На первом плане показывается новый струг с пьяною и оборванную голытьбой. Кто лежит, кто сидит или стоит. Четверо играют на разных инструментах (бандуре, сопилке-свирели, рожке и бубне) плясовую. По средине струга, кривляясь и выкрикивая сиплым тенорком песню-импровизацию, носится в дикой пляске Степанка Губан, босоногий, в изорванной белой рубахе и в красных широких штанах, с оборванной до колен одной штаниной, но в папахе и при шашке. Пьяная голутва хлопает в ладоши и подпевает.

Песня Губана

Ожерелок у рубашки
Мы пропили у Кандрашки...
Хи, ха, колеси,
Да почашше подноси!

И халявы заложили,
Но горилки не допили...
Хи, ха, начинай,
Да почашше наливай!

Намакитрились до дела,
Аж у зади засвирбело...
Пей, лей, не робей,
Мою глотку не жалей!

Мы навынторот живем,
Но сивухи много пьем...
Не што ж, подноси,
Выпью громко, не проси! (Ему подносят).

Меня кстили и пустили
И сивухи в горло влили...
Пей, знай, не зевай
И меня не забывай!

Чемязин мой раструсился,
Я до чертиков напился...
Хи — ха, чипуха,
Дай-ка тяпну от греха! (Пьет).

Што толдыкать и тужить,
Когда есть чего пропить...
Вот на, пей до дна,
Дай кубышку, где она?

Што у турок мы добыли,
Все в Черкасске попропили,
Ху, ха, вот она,
Хлобыстну ее до дна! (Пьет).

Голутва.
(Кричит).

Ура, Степанка! Молочмага!
Вот штуку ловко отмочил! (Струг проходит).


В начало
Оглавление
На главную страницу