независимый военно-общественный журналъ

посвященный нуждамъ и интересамъ казачества

446
№ 38-39
Гoлocъ кaзaчеcтвa

Из путевых записок старого чиновника-казака.

Начиналась неприветливая пасмурная осень. Мелкий холодный дождь, подгоняемый порывами холодного ветра, безжалостно сек лицо старого чиновника, совершавшего служебную поездку. Пара тощих лошаденок едва тянула почтовую бричку через море жидкой грязи, поминутно спотыкаясь и обдавая мутными брызгами

№ 38-39
447
Гoлocъ кaзaчеcтвa

путешественника, без того уже промокшего до нитки. Еще оставалось версты две-три до села, где был постоялый двор и чайная, казавшаяся ему теперь особенной благодатью. Да и в самом деле! – Как приятно после долгого пути по холодному сырому воздуху обсушиться, выпить стакан горячего чаю и безмятежно заснуть. Возница, несмотря на дождь, казалась, дремал, сидя на облучке, и, лишь изредка, словно пробудившись от тяжелого сна, понукал лошадей, жаря их вожжами по впавшим мокрым бокам. Лошади устало отмахивались хвостами и продолжали плестись шагом.

Но вот и село! Вот маленькая избушка, крытая черепицей, с вывеской, гласящей: „чайная лавка с постоялым двором”, с намалеванной кривой картинкой, изображающей кипящий самовар. Войдя в „зал” – довольно тесную комнату, вся мебель которой состояла из дивана, двух скамеек, стольких же столов и прилавка с расставленными в беспорядке чашками и чайниками, – чиновник был встречен хозяином, который, лениво почесываясь и зевая, спросил.

– Что прикажите-сь?

Попросив поставить самовар чиновник расположился на кожанном твердом диване и тотчас же ощутил наклонность к приятной дремоте. Это блаженное состояние было нарушено легким прикосновением чьей-то руки к плечу и фразой: „самовар готов”!

С трудом расставаясь со своим жестким ложем чиновник встал и подошел к столу, на котором хозяин с сосредоточенным видом расстанавливал чайный прибор. В чайной царила тишина, только самовар выводил унылую песню, да дождь, по временам, барабанил в окно. Заваривши чай чиновник подозвал, возившегося тут же в углу с его вещами, возницу и предложил ему стакан – чем последний и поспешил воспользоваться с чисто мужицкой фамильярностью, развалясь на диване возле чиновника и запалив вонючую цигарку.

Вдруг, на улице раздался густой лошадиный топот и хоровая заунывная песня. Выйдя с хозяином на крыльцо, чиновник увидел длинную вереницу всадников, лошади которых, тяжело храпя, с трудом двигались, шлепая по грязи.

– Казаки едут! – сказал хозяин чайной.

– Куда же в такую непогодь посылают их? – спросил чиновник.

– Да, сказывают, сюда в деревню на постой! Да что нам до них? Разве легче будет жить от этого? Добра-то мы мало видим, а казацкой-то нагайки сколько хочешь! – злобно проговорил хозяин чайной, плюнул и торопливо зашагал, хлопнув с досадою дверьми.

Долго стоял чиновник на крыльце чайной и смотрел в след удалявшимся лихим наездникам, которые своими подвигами и славою гремят на весь мир. Речь этого мужлана – хозяина чайной – наполнила душу чиновника горечью. Но он, подумав, решил, что тьма – беспросветная, тьма говорит в этом неотесанном мужике, готовом, кажется, во всем видеть своих врагов и ненавистников. Ему захотелось побеседовать с этим мужиком, а потому он, войдя в чайную, предложил хозяину присесть, да уж „заодно” выпить рюмочку водки, до которой особенно слаб русский человек.

– Напрасно ты смотришь на казаков, как на каких-то извергов. – начал чиновник, – ведь каждый из нас может жить и жизнь свою устраивать как кто хочет, но все это должно быть в пределах законности и порядка. И если кто либо и переступит эти пределы, т. е. нарушит закон и порядок, то, естественно, он должен быть тем или иным способом или наставлен на путь истинный, или наказан. Я говорю тебе про единичные случаи, когда виновный сам по себе совершил преступление и когда его и легко обнаружить и удалить из общества, как удаляем мы сорную траву, растущую среди хлебов и губящую последних. Но, если масса народа, темная, благодаря своему непониманию и незнанию жизни, основанном на непросвещенности, вдобавок подстрекаемая часто к тому-же каким-нибудь ловким человеком, который всегда сумеет быть в стороне, совершает преступление, угрожающее чужой собственности, здоровью и благополучию других, то тут необходимы другие меры. Тут необходимы люди твердые, знающие народ и умеющие с ними говорить, понимать и вразумлять их и, конечно, основательно знающие законность и порядок. А так как казак, этот доблестный воин и верный слуга Престола и Отечества, с малолетства посвящается военному делу и служит до старости на военной службе, а потому знает и закон и порядок, необходимый для спокойствия и блага народного, то он и посылается восстановить мир и тишину туда, где это необходимо.

– Ну, а чем особенным выделяется казак? Чем он отличается от всех? Солдат, да и только! – насмешливо процедил хозяин.

– Ну, не совсем солдат, да и только! Ни одно крупное событие в Русском царстве не обходилось без участия казаков. Ни одна война не велась без участия казаков и всегда они выходили победителями. Судьба Дома Романовых в юном возрасте была решена казаками, да и теперь Pyccкиe Цари вверяют охранение своей Священной Особы казачеству и ближе всех к Царю стоят казаки. Дон произвел на свет известнейших всему Mиpy героев, каковыми были генералы: Платов, Ефремов, Бакланов, Орлов-Денисов, и которые своими громкими победами стяжали России неувядаемую славу, прославили ее и заставили весь мир говорить о подвигах казаков, дивясь их стойкости, неустрашимости и личной храбрости, т. е. теми качествами, которыми наделен от природы каждый настоящий казак. Казака легко узнать по особому блеску его глаз, по смышлен– Ну, а чем особенным выделяется казак? Чем он отличается от всех? Солдат, да и только! – насмешливо процедил хозяин.

– Ну, не совсем солдат, да и только! Ни одно крупное событие в Русском царстве не обходилось без участия казаков. Ни одна война не велась без участия казаков и всегда они выходили победителями. Судьба Дома Романовых в юном возрасте была решена казаками, да и теперь Pyccкиe Цари вверяют охранение своей Священной Особы казачеству и ближе всех к Царю стоят казаки. Дон произвел на свет известнейших всему Mиpy героев, каковыми были генералы: Платов, Ефремов, Бакланов, Орлов-Денисов, и которые своими громкими победами стяжали России неувядаемую славу, прославили ее и заставили весь мир говорить о подвигах казаков, дивясь их стойкости, неустрашимости и личной храбрости, т. е. теми качествами, которыми наделен от природы каждый настоящий казак. Казака легко узнать по особому блеску его глаз, по смышленности, бойкости и расторопности, столь необходимой во время военных действий. И казак, наделенный от природы всеми качествами

448
№ 38-39
Гoлocъ кaзaчеcтвa

воина-гражданина, гордится, конечно, этим, а главное, и это отличительная черта казака, — относится с глубочайшим уважением к памяти своих великих предков, да и к старикам-казакам... Как видишь, казак не простой солдат, которым каждый из нас может быть. Казак рождается, чтобы быть воином и умирает таковым. „На то казак родился, чтобы Царю пригодился!” – говорит старинная казачья пословица...

– Пусть так, – задорно перебил хозяин, – но почему казак – защитник Родины, т. е. России, а считает Донскую область только своею собственностью и подозрительно смотрит на всякого пришлеца, хотя бы даже и русского, селящегося на Дону, а земля-то, все равно, наша, русская, и начальство ничего не говорит. Почему же такие преимущества казакам?

– Ну, брат, ты уже касаешься вопроса о частной собственности казака... Конечно, Дон – вся Донская область – принадлежит казакам. Здесь свое казачье хозяйство, здесь их земля, которую они давно уже, как завоевали, сами обрабатывают ее; земля своими доходами дает возможность казаку обмундироваться и содержать лошадей для военных целей. Казаки всегда готовы хоть cию минуту к походу и своим снаряжением не ложатся тяжелым бременем на Государство, которое таким образом имеет всегда казачью кавалерию и артиллерию, готовыми по первому зову Монарха стать под сень знамен. Не надо забывать, что казаки присоединились к Москве с своей землей и земля эта закреплена за ними целым рядом Высочайших грамот.

Но одна беда, с которой казак всегда боролся и борется – это нашествие на Дон лиц не казачьего сословия, которые на Дону именуются иногородними. В чаянии легкой наживы и быстрого обогащения эти господа стараются захватить в свои руки все производительные силы Дона, торговлю, промыслы, хлебопашество, эксплуатируя доверчивых казаков; заарендовывают казачьи земельные наделы за грошовую сумму, перепродают их в другие, а то и в третьи руки с огромным барышом; покупают в собственность земельные участки и сдают казачью же землю в аренду казакам, а там, глядишь, за давностью объявляют свое право на владение в вечность казачьим участком. И уменьшается казачья земля, а прирост населения казачьего увеличивается... Да что и говорить! Иногородние сели на шею казакам, да так крепко держатся, что столкнуть их нет почти никакой возможности. Сознают это бедные казаки, но чувствуя свое бессилие в борьбе с этими непрошеными гостями, только питают неудовольствие и недоверие к этому пришлому элементу. А права и преимущества казакам на Дону даны Государями и подтверждаются многочисленными их грамотами, начиная от грамоты Екатерины II-й до Императора Николая II-го, причем в этих грамотах часто называют Донцов „вернолюбезными” и „славными”. И посягать на нарушение Высочайше дарованным прав и преимуществ, следовательно, никто не имеет права.

– Ну, а мы, мало видавшие казаков, а слышавшие так от других, думали, что казак и вправду изверг. Теперь буду знать да и другим рассказывать то, что услыхал от вас.

Дальнейший разговор был прерван ямщиком, доложившим, что лошади готовы. Расплатившись с хозяином, чиновник вышел на улицу. Дождь перестал. По небу ползли серые хмурые тучи. Закутавшись в шинель, чиновник сел в бричку и тронулся в дальнейший путь. Проезжая через село он увидел сгруппировавшихся у ворот одной избы казаков. Очевидно эта изба была местом стоянки. Донцы беззаботно пели:

„Мы три года прослужили
Ни о чем мы не тужили,
Стал четвертый наступать,
Стали думать и гадать,
Как бы дома побывать”...

Чиновник с удивлением вглядывался в лица казаков, стараясь подметить в них хоть тень злобы и недовольства, но все они были веселы и беззаботны. Действительно ли были они таковыми или уже умели скрывать тайную грусть, но, по крайней мере, подметить последнюю ему не пришлось. Порою слышалась чья-нибудь шутка по адресу товарища-казака и вслед за этим взрыв веселого смеха. Чиновник задумался. Воспоминания о прошлом неудержимой волной хлынули и пронеслись у него в голове. Вспомнил он свои молодые годы, свое детство, отрочество, мечты о военной службе.

Он – казак! Он любит свой Тихий Дон, свою станицу, где он провел лучшую пору своей жизни. Вот наступило, наконец, давно желанное время – он пошел в полк. С каким рвением он отдался весь новизне дела, изучению уставов, учениям... А там – производство в урядники... Жизнь привольная, жизнь в своей родной казачьей семье, среди своих одностаничников... А эти песни, эти чудные, полные гармонии и дивной мелодии казачьи песни. Душа уносится куда-то далеко, далеко... на берега Тихого Дона... Он и теперь, оторванный, заброшенный судьбою на „краину далекую” такой же был тогда, да и теперь, как эти осиротелые сыны Тихого Дона... Ему захотелось поговорить, перекинуться словечком – другим со станичниками. Он велел остановиться и спросил:

– А что, станичники, небось прозябли?

– Прозябли мы, али нет, табе нет до этого дела! Мы родились, чтобы служить Царю и Отечеству, а если придется, то и живот свой положить за Родину. А ты еще спрашиваешь: „озябли, али нет?” – На военной службе ко всему надо привыкать, а если не в моготу табе холод, то лежи дома на печи, да ешь сабе калачи!

Звонкий хохот станичников покрыл слова говорившего. Чиновнику стало обидно. Но, зная отношения станичников к людям, чуждым казакам, он вспомнил, что и его

№ 38-39
449
Гoлocъ кaзaчеcтвa

принимают за чужого. А потому он поспешил назваться.

– Эх, братцы, и не стыдно вам так, незаслуженно высмеивать то участие, которое выказал вам ваш же станичник. Да, я Донской казак Н-ов (чиновник назвал свою фамилия и станицу к которой принадлежал он).

– А вправду ты говоришь? Казака всегда узнаешь! А теперь всякий норовит казаком назваться. Постойте, братвы, я спытаю его. А что, знавал ли ты... (казак назвал имя, отчество и фамилию донца-одностаничника, который является однофамильцем этому чиновнику).

– Ну как же! Мой родной брат!

– Так это стало быть, вы – Иван Петрович?!

– Да, как видишь!

Моментально затянули станичники гостя в избу, где они помещались, и полились беседы, воспоминания о далеком Тихом Доне, о семье, о житье в полку.

– Ну, братцы, – сказал чиновник, – спойте что-нибудь. Кто у вас запевало?

– Я, – сказал урядник. –Что же, давайте споем гостю чаво-нибудь? Потом вдруг энергично встряхнул копною своих роскошных черных волос, повернулся на каблуке, строго оглянул своих песенников, окруживших его, и залился тонким тенором:

„ В темнице несносной
В жалезной там стальной!”...

Тут он на секунду приостановился, судорожно дернул рукою к верху и сказав –„пой!” – плавно опустил ладонь к низу. Хор подхватил громко во весь голос:

„Сидел там невольник,
Орелик, скажем, молодой!”

Чиновник внимательно прислушивался. Мотив он слышал не в первый раз, но слова ему показались очень знакомыми. Наконец, он вспомнил, что это известное стихотворение Пушкина „Узник”. Эта песня существовала на Дону eще задолго до рождения великого поэта, сумевшего придать ей изящный вид в форме стихов. После этой песни последовали и другие. В одной – рисуется дикая картина резни в Турции, в другой – слова – положительно неприличные. Чиновник был совершенно разочарован. Ему не нравились ни сюжеты, ни манера пения у казаков, как-будто старавшихся только перекричать друг друга. Видя, что казаки заметили его смущение, он сказал им:

– Признаваться, братцы, мне не нравятся ваши песни. Вы поете хорошо, и, видно, с душою; но только мне странно немного... Старинные песни, кажется, лучше были. Я помню смутно, как мой дедушка, – большой был любитель казачьих песен, – певал не такие. Протяжные были песни и тихие-тихие... Так за душу и хватали. А у вас, все крик да ухарство, да слова какие-то странные. Неужели вы не знаете ни одной?

– Дедовских-то? – спросил запевало и хитро улыбнулся. – Как не знать! Знаем.

– Так отчего же вы не поете их?

– Не приходится. Где петь-то? Мы как поем? Едем с учения по городу, – надо лихость показать честной публике, чтобы знала, что такое есть казак. А ежели офицеры гуляют, либо мы промеж себя, тогда требуются песни иные, чтобы, значит, за живое забирало и чтобы, все-таки выходило будто и политично. Тогда поем „Катиньку”, либо другую какую, а если, значить, кампания, да подвыпивши, ну тогда еще похлеще, которую уж никак невозможно петь при всех. А старинные мы больше дома поем, на Дону, когда, бывало, сидим вечерком с жинкой, с отцом, да с матерью... Эх, братцы, давайте вспомним старину! Кто знает старинные наши песни? Bсе знают? –неожиданно обратился запевало к песенникам, закрыл глаза и с большим чувством и искренностью начал:

„Как за речушкою,
За Кубанушкою,
Там ходил да гулял
Млад донской казак.”

Голос его лился тихо неторопливо. Хор продолжал... Сюжет этой песни давно всем известен; но от него веяло такою глубокой поэзией, мотив был так благороден и прост, и песенники вложили в исполнение столько чувства, что песня произвела на всех глубокое впечатление. Песенники, окончив песню, перешли к другой, а от другой – к третьей, зная, что всем эти старинные песни – по сердцу, и чувствуя своим природным художественным инстинктом, что момент теперь не таков, чтобы нарушать его неуместными разговорами. Были между этими старинными песнями и шуточные, но какая разница между этими старинными шуточными и современными ухарскими песнями тех же самых казаков. Теперь чиновнику стало вдруг и тепло, и уютно, и весело в этих бревенчатых стенах, среди этих безыскусственных детей природы. Присутствовавший тут же вахмистр подошел к чиновнику и предложил ему в виде угощения рюмку водки. „С холода надобно!” Чиновник, взволнованный дивными песнями, от души произнес маленький тост:

– „Пью, братцы, за наш далекий Тихий Дон, за вас – верных его сынов, за наши славные старинные песни. Дай Бог, чтобы они никогда не забывались и чтобы вы пели их почаще, чем те, которые вы спели мне раньше. Спасибо вам великое от всей моей души”.

– Ура! –  загремели в ответ станичники. – Спасибо и вам, Иван Петрович! Видно, что вы наш родной, подлинный казак!

– А теперь, — попросил чиновник, – спойте мою любимую! Знаете, конечно, „поехал казак!”

Запевало начал с воодушевлением петь и хор подхватил, и полилась поэтичная и трогательная песня казачья:

„Поехал казак на чужбину далече
На борзом коне вороном”...

Кончили ее, когда вошел, отдуваясь возница и отрапортовал:

– Барин, ехать бы пора, а то мы и так засиделись здесь. Что я буду хозяину говорить? А за постой следовало бы с вашей милости „на чаек”.

– Эх, народ! – подумал чиновник, – так и норовит в карман заглянуть. Нет у них той крепкой духовной связи, которая существует между казаками, объединяет их, и делает всех родственными. А мужик, как его не назови, все мужиком останется.

Трогательно распрощавшись со своими станичниками вышел чиновник из гостеприимного крова, чтобы продолжать дальнейший серый путь под серым небом среди серых людей.

Донецъ.


В начало страницы
Оглавление
На главную страницу