независимый военно-общественный журналъ

посвященный нуждамъ и интересамъ казачества

186
№ 16.
Гoлocъ кaзaчеcтвa

Так проходит слава мира.

“Sic transit gloria mundi”…

Луга, поля, тихая струя воды, шум от колес парохода, вот впечатления от поездки по Дону. Промелькнули станицы, хутора; все они однообразны, хотя и оригинальны в своем роде, - как казачьи поселения.

Но вот на западном горизонте обрисовывается какая-то темная масса с блестящей верхушкой, это виднеется Старочеркасский собор. При этом виде на меня хлынула волной масса исторических воспоминаний; закрываю глаза и предо мной, как в электробиографе проходят картины.

Вот тихий Дон, краса полей, спокойно струится по ровной степи; берега покрыты густыми камышами и травой; в небесах высоко парит орел, высматривая себе добычу. Солнце, южное солнце нещадно палит. Тишина кругом. Кажется, нигде нет человека! Но вот от островка отчалил каюк, за ним другой, третий и так далее, без счету. Что это такое? Полилась привольная, полная отваги, зажигающая кровь, лихая песня. Это донцы-молодцы отправляются в гости к своим соседям-туркам под Азов.

Весь берег ожил! вот седовласый старец, со многими ранами на лице от татарских сабель и турецких ятаганов дрожащею рукой благословляет своего сына на святое дело: идти бить басурман и очищать православные храмы от поганых нехристей, вот молодая казачка прощается со своим мужем – донским удальцом и протягивает ему своего первенца для благословения, а вот красотка – полевой донской цветочек, застенчиво, украдкой целует своего избранника и трепещущей рукой надевает на него свой крестик. Вышли, выстроились легкокрылые казацкие чайки, послушные и легкому дуновению ветерка, и веслу в опытной руке кормчего. Каюки-чайки стали, замерли и замер весь берег, затих ветерок, примолк жаворонок и орел, распустивши крылья, застыл в воздухе. Казаки молились! Все внимало их простой, бесхитростной и немногословной молитве. Но вот эту тишину нарушил зычный голос молодца – казацкого атамана: братья! мы идем на святое дело – стоять за святую веру, за святые храмы, пусть Бог будет нашим помощником! дадимте, братья, здесь, в своем гнезде, клятву, благополучно возвратившись, построить храм – собор Воскресшему Христу Спасителю! и вот из уст многотысячной толпы, как из уст одного человека вырвался веселый, торжественный клич: „клянемся, да будет так!” и в миг чайки полетели, побывали под Азовом, разгромили турок и с богатой добычей возвратились домой, в свой родной, милый каждому казачьему сердцу, Черкасск. Закипела работа по постройке собора. Выстроили. Но Провидению угодно было испытать твердость веры и любовь казаков к сему святому делу: собор сгорел! Но этот пожар лишь воспламенил еще больше усердие казаков к постройке. Казаки поставили второй собор, но и он сгорел. Подобные неудачи, удары судьбы, кажется, должны были сломить, убить всякую энергию строителей. Да, верно! но только не донских казаков.

Эти пожары еще более закалили их, ничем непоборимую, любовь к своему собору. Они приступили к постройке третьего, уже кирпичного. При этой постройке лично присутствует Петр Великий, он не только доставляет мастеров и некоторые материалы, но сам, собственноручно, кладет кирпичи и заливает их известью, является на майдан, убеждает казаков, не покладая рук, работать над скорейшем окончанием грандиозной и величественной постройки и

№ 16.
187
Гoлocъ кaзaчеcтвa

вот из под рук простецов телом, но гигантов духом, выходит чудо, вырастает девятиглавый величественный собор всего Донского войска.

Боже мой! какая радость, какое счастье светится в очах и на лицах этих загорелых, исполосованных вражьими саблями, детей Донской степи в день первого февраля 1719 года, когда в присутствии самого царя совершилось освящение их собора!

Старики плакали от умиления, целовали друг-друга как на Пасху. Три дня лилось это торжество и толпы народа в нарядных чекменях казацких по целым часам любовались блеском золотых крестов на недосягаемой двадцати двух саженной высоте. Прошло торжество, простились гости с хозяевами и понеслись каюки вверх по Дону, во все станицы, неся с собой радостную весть всем, не бывшим на торжестве: наш собор освящен, царь участвовал в нашем торжестве! Весь Дон гордился своим созданием; донцы все ценное, все дорогое несли сюда! Здесь было место для всех военных трофеев; сюда они повесили азовскую тридцати трех пудовую люстру, здесь их священники кадили из азовского серебряного кадила; сюда положили у паперти азовские ворота и весы с стрелой. Каждый от атамана до казака считал своим долгом внести свою лепту на благо-украшение своего собора – своей национальной гордости! атаманы отдавали, жалованные им царями, ковши и братины для украшения собора, отдавали куски парчи, полученные в дар, на священные облачения; казаки лучшую часть военной добычи; их жены – жемчуг и драгоценные камни на украшение икон; и все это делалось по одному чувству – любви к своему собору. Итак, радея о своем соборе, донцы в течении более ста лет украсили свой собор, как не один из тогдашних храмов...

Но вот свисток парохода возвратил меня к действительности. Пристали к берегу. Глазами ищу город, бывшую столицу Донского войска, но ничего подобного не нахожу. Предо мной заурядная, захудалая станица, какие встречались и раньше. Ищу дорогу к собору, к гордости и славе донцов, бегу! Вот и собор! я был поражен его видом! я в своем воображении рисовал чистое, опрятное, оберегаемое здание, а увидел нечто неподдающееся описанию. Я увидал здание в буквальном смысле слова „старинное”! Все стены собора ободраны, штукатурка обвалилась, водосточные трубы все проржавели, некоторые стекла в рамах разбиты. Около собора, мусор, бурьян, колючки; азовские ворота со стрелой и весами лежат под открытым небом, ничем не защищены от непогоды. Взглянул на колокольню, современницу царствования императрицы Анны Иоанновны. Стоит она, бедная, как беспризорная сирота, вся ободранная, облупленная, со сорванной местами крышей. Вздумал подняться посмотреть Петровские колокола, но это непомерное мое желание едва не стоило мне целости ног: ступеньки на первом подъеме кирпичные, но, не будучи защищены от непогоды, они от стока вод разбились и разрыхлились до того, что поопадали кирпичи в ступеньках, и промежутки между ступеньками получились более аршина. Посреди подъема на колокольню есть нечто вроде полукруглой комнаты, первоначальное ее назначение неизвестно, и теперь она служит приютом для галок, которых, к слову сказать, здесь бесчисленное множество.

Сошел с колокольни с грустным, тяжелым чувством, пошел по ограде вокруг собора, всюду сорная трава и полнейшее запустение. Из множества дверей, ведущих в подвалы собора, можно открыть лишь одне. Подвалы собора при постройке, предназначавшиеся для приюта населения во время набегов татар и турок, в полнейшем запустении: завалены мусором и кусками кирпича. Здесь, как передавали мне старики, в половине прошлого столетия помещались винные погреба (sic!) и владельцы в арках подвалов устраивали кирпичные перегородки: отгораживались друг от друга; эти стенки теперь обвалились и засорили совершенно все подвалы.

Поднимаюсь на чугунное крыльцо собора; открыты двери собора. Вхожу. Первое, что бросается всякому входящему в глаза, - это наручники и двухпудовая железная цепь, на которой был прикован у паперти первого собора удал добрый молодец атаман буйный, Степан Разин. Около нее заботливой рукой прибита медная доска с объяснением. Далее по стене галереи можно заметить две вырезанные надписи на стенах. Одна гласит о постройке и освящении собора, а другая – о подвигах войскового атамана Яковлева; но благодаря небрежности и невежеству эти доски во время ремонтов собора были позаштукатурены и теперь надо лишь догадаться о их содержании. Таковая участь постигла и доску на западной стороне колокольни.

Вхожу в самый собор. Первое, что обращает на себя внимание – это соборный иконостас. Сколько изящества, сколько художества в его работе! Состоя из шести ярусов по всем трем приделам и неполного седьмого в главном, он ничего не представляет цельного – сплошного, но все резное, резное замысловатое, трудное, требующее много времени, труда и усидчивости. Взгляните на восемнадцать колонн нижнего яруса! что это такое? Это всевозможного рода цветы вперемежку с виноградными кистями. А колонны второго, третьего и остальных ярусов? Это во всех деталях подобие первого. Там, где бы надлежало, как кажется, для крепости и связи быть цельному, там все резное! Насколько иконостас завладевает всем вашим вниманием художественностью и изяществом, настолько-же и своим блеском. Нет места где бы не было позолоты, словом, иконостас

188
№ 16.
Гoлocъ кaзaчеcтвa

собора – это редкость не только на Дону, но и в России. Подобный ему иконостас можно встретить лишь только в Киеве и больше нигде. Немного не гармонирует иконостасу живопись его икон, которые, как от времени, так и от неумелых рук, сильно уже пострадали. Но этот недостаток искупается богатством окладом и риз на иконах; во всех ярусах ризы серебряные, а во втором вызолоченные. Стоя пред величественным иконостасом, я воочию убедился в великой, неизмеримой любви казаков к своему родному детищу. Сколько жемчуга, бриллиантов, алмазов, аметистов и других многоценных камней в иконах!! Здесь все национальное богатство! Да какие камни! взгляните на аметист в короне иконы Христа Спасителя!! это нечто невероятное и теперь едва ли где еще можно найти пару этим камням. А что стоит плащаница, вся шитая золотом и унизанная жемчугом и драгоценными камнями, которых на ней более 200 штук? Да разве все можно перечесть и оценить? здесь есть и такие иконы, которых и оценить нельзя, например, три иконы, присланные царем Алексеем Михайловичем еще в первый собор. Чтобы все здесь видеть и вдоволь налюбоваться, надо употребить не часы, а целые дни! Но все это богатство гибнет без надлежащего за ним ухода. Достаточно сказать, что в соборе нет отопления! Зимой в нем ужаснейший холод, который усугубляется чугунными плитами, а весной, когда начинается оттепель, он внутри по стенам покрывается изморозью, которая в виде инея падает на пол, тает и увеличивает и без того обильную сырость, от которой гибнут облачения, иконы, книги, а особенно иконостас: ведя он весь клееный, а клей, как известно, при сырости теряет свою связующую силу, и уже масса украшений отклеились и при падении на пол разбились в мелкие кусочки.

Вышел из собора. Солнце закатывается и посылает свои прощальные лучи собору. Присел на ступеньки и задумался. Вот подул легкий ветерок и в шелести листьев соседнего дерева мне послышался стон старика-собора:

– Детки мои милые! Где вы? Ужели вы забыли меня? Ужели забыли, как я благословлял вас на бранное поле? Ужели вы забыли свои слезы, которыми обильно поливали мой пол, возвратившись домой и поминая своих товарищей, полегших костьми, но не посрамивших батюшку-Дона? Детки, детки, где вы? Посмотрите на меня каков я стал? Ужели ваше сердце так загрубело, что вы совершенно забыли, забросили меня?

Я вскочил и крикнул: – Нет, старик, твои дети не забыли тебя! Придет час и он уже близок, твои дети снова оденут, приукрасят тебя и ты будешь опять долго красоваться, с гордостью смотреть на запад, с грустью на покоренный Азов, грозно на казачьих врагов и любоваться на расцветающее снова бессмертное казачество.

С.Θ.


Оглавление
На главную страницу