независимый военно-общественный журналъ

посвященный нуждамъ и интересамъ казачества

208
№ 13/1913
Гoлocъ кaзaчеcтвa

Легенда о казаках.

Любопытную легенду о казаках довелось мне слышать от одного старика, когда в 1904 году я, вместе с моими товарищами – учителями Екатеринославской губ., отправился на днепровские пороги в экскурсию, руководителями которой были – профессор Эварницкий (ныне директор Полтавского этнографического музея), Вахтеров и Шохор-Троцкий, которые читали нам лекции на курсах, организованных тогда в Екатеринославе губернским земством, по инициативе нынешнего председателя Государственной Думы М.В.Родзянко, а тогда – председателя Екатерин. губ. земск. управы.

Возле самого грандиозного и страшного Ненасытецкого порога, самое имя которого говорит о бесчисленности человеческих жертв, проглоченных им, которыми, однако, он не насытился, мы остановились на привал, и человек семь из нас, любители сильных ощущений, отправились на плоты (проходившие здесь по очереди через Ненасытецкий порог), чтобы прокатиться по бушующим и ревущим гребням волн Ненасытця.

Долго лоцманы не хотели брать нас, боясь могущих произойти печальных последствий, которые здесь не редки, и согласились только тогда, когда на берег пришел самый опытный лоцман, старик, лет девяноста, но сохранившийся так, что и теперь мог-бы свернуть рога любому быку.

Этот старик посоветовал несговорчивым лоцманам взять нас, и сам, вместе с нами, уселся в каюту. Прогулка оказалась удачной и благополучной. Вечером, за закуской, к которой мы пригласили и старика, последний, слушая наше восхищение перед силой и могуществом порогов и как-бы отвечая на наши замечания по адресу Ненасытецкого порога, дикий рев которого слышен на пятнадцать верст вокруг, сказал:

– Эге, хлопци, ви думаете – чего вия так пеклуется, чего сумуе ни не прикаянный, – загадочно произнес старик, и на наши вопросы, сдобренные хорошей чаркой водки, сообщил следующее.

Давно тому, лет двести, а может и больше назад, жили здесь казаки-запорожцы.

Бедовый люд! Лошади, что львы, сбруя – в серебре, сами – дородные, статные, – один на целое полчище татар выходил, цветные, шитые золотом, жупаны, оружия – в камнях дорогих. Ни жен, ни детей не знали, сами себе господари были, всюду в походы ходили, всех нехристей били. Все их боялись, а они никого. Любили они вольную волю, любили реку Днепр, по которой, под покровом усеянной изумрудами звезд ночи, совершали набеги на татарву в своих челнах-чайках.

Всюду, по берегам Днепра, где теперь мир христианский живет, не было ни души, – трава-ковыль только поднималась в рост человека, да птица небесная летала. Любил казак это приволье, любил свободу свою.

Вот и прослышала царица московская про силу казацкую, про удаль их молодецкую. Послала она к ним своего вельможу Потемку просить их к себе на службу.

Как приехал вельможа к казакам, как посмотрел на их красоту и силу, на их удаль молодецкую, черной змеей зависть заползла к нему в сердце: устрашился он за свое влияние при дворе Царицы, которая ценила его и возвысила также за красоту; несдобровать ему, когда при дворе появятся казаки.

И задумал он хитростью избавиться от будущей опасности. Передал он казакам от Царицы подарки и, якобы от ее имени, стал просить их пойти на Кавказ за Черное море, чтобы взять в плен живую или мертвую тамошнюю царицу, которая, будучи злая-презлая, грозится смертью извести царицу московскую.

Думал он, что если казаки поверят его хитрости и пойдут за Черное море, то оттуда уже не возвратятся, так как войско царицы кавказской всех и перебьет, а кто уйдет от войска, то умрет от черной лихоманки, которая там всех православных насмерть замучивает.

№ 13/1913
209
Гoлocъ кaзaчеcтвa

Казаки, как истые рыцари, поверили вельможе и, желая угодить московской царице, о красоте и доброте которой они уже давно слышали, быстро снарядились в путь, оседлали коней и все до одного выступили в поход.

– Пошли они и до сих пор не возвращались, да и не могут возвратиться, – добавил рассказчик после некоторого раздумья.

– Да что же с ними случилось там, – спросили мы старика.

– Причаровала их кавказская царица Ковбаня. Красавица она обворожительная, какой и в сказке не сказать. Не послала она против казаков своего войска, а вышла сама, и как увидели ее казаки, как посмотрели на ее лицо и стан, на ее черные очи, в которых горел огонь ласки, так полюбили ее, что забыли и цель своего похода, забыли и степь широкую, и Днепр великий.

И она прикинулась любящей их, пригласила к себе, уговорила остаться у нее навсегда, а они и сами этого желала, – так сильны оказались чары царицы Ковбани.

И вот с тех пор и день, и ночь, пуще прежнего ревет и пеклуется Ненасытец, наводя сумоту на всю округу: тоскует он по детям своим, вольным казакам.

Стонет и тяжко вздыхает Днепр, вспоминая дни своего счастья, когда нес на своих волнах „чайки” с казаками, пробиравшимися в Туречину. И степь, скрывавшая в высоком ковыле буйные головы казаков, засохла: завяла высокая трава, и, вместо нее, растет теперь чертополох, да бурьян.

Прилетают весной из-за Черного моря ласточки, купаются в Днепре и рассказывают ему о житье казаков за Черном морем, передают ему поклон от них, и тогда тихим и покойным становится Днепр: грезятся ему золотые сны прошлого, вспоминаются ему могущество и слава казацкая, взлелеянные и всхоленные им и разошедшиеся по всему свету.

На вопрос о том, как же живется теперь казакам на новом месте, старик ничего не мог сказать, да мы уж и не слушали его.

Наивный детский лепет рассказчика, всю жизнь прожившего в курене, да на плотах, лепет, в фантастический сумбур которого вкраплена миллионная частица полуправды, навеял на меня тяжелую грусть за свой народ, который не знает своего прошлого.

Грустью веяло и от этого наивного рассказа, и от душу раздирающего рева Ненасытця, который, чувствовалось, знает доподлинную правду, да не может только рассказать.

Небо мириадами звезд смотрелось в Днепр, навевая на нас романтизм прошлого, пережитого Запорожьем, красивого и увлекательного даже в страшной своей прозаичности.

И мне страшно захотелось побывать у потомков моих земляков, повидеть их в новых условиях жизни, проследить эволюцию их рыцарского духа.

А теперь, когда эта мечта превратилась в реальный факт, я одного желаю, чтобы Кубанские учителя, воскрешая перед молодыми поколениями славное прошлое казачества, его подвиги на полях брани, его смелость и отвагу, его рыцарство, сумели внушить юношеству веру в блестящее будущее нашей родины, и что такие качества духа, как храбрость, отвага, рыцарство, всегда, во все времена были и будут самыми ценными свойствами человеческой души.

И как бы ни изменились судьбы народов, в том числе и казачества, слово „казак” должно остаться синонимом слову рыцарь, образцом лучших качеств человека.

 


В начало страницы
Оглавление
На главную страницу