независимый военно-общественный журналъ

посвященный нуждамъ и интересамъ казачества

152
№ 13.
Гoлocъ кaзaчеcтвa

Сон на новый год

Последние повороты неровной, черневшей замерзшими комьями грязи, дороги и повозка, запряженная парой почтовых лошадок, отчаянно звеневших бубенцами, нырнула в станичную улицу.

Навстречу неслись, словно выпрыгивая из-за черневшей у меня перед глазами, широкой спине, сидевшего на козлах почтаря, низкие казачьи хатки, сверкая словно любопытными очами, своими маленькими окнами среди ночного мрака, особенно сгустившегося в узких неровных улицах.

Толчок и топотанье лошадей... перемежающаяся дробь бубенцов... Я вылезаю, с трудом расправляя отекшие ноги. Почтарь услужливо ведет меня на крыльцо „въезжей”, отворяет дверь и я вхожу в просторную светлую комнату, довольно чисто обставленную. Как приятно размять отекшие от долгой езды члены, скинуть ворох теплого платья и напиться горячего чая.

Я довольно комфортабельно располагаюсь на „въезжей”. Бойкий казак хозяин хлопочет над самоваром и вежливо осведомляется, не желаю-ли я чего закусить?

Я не замедлил согласиться, и скоро приятно дремал на диване под ворчанье самовара, блестевшего

№13
153.
Гoлocъ кaзaчеcтвa

на столе среди тарелок и посуды. В комнату просунулась голова хлопотавшего на кухне хозяина.

– Там, ваше благородие, урядник пришел, говорит, услышал, что едете на Яблочный хутор, хочет вас повидать.

– Что-же, пусть войдет! – отозвался я. Через минуту за дверью послышался шорох, она робко открылась и в комнату вошел посетитель.

– Здравия желаю вашему благородию! – весело и ласково проговорил он, поклоняясь в то же время по казачьему обыкновению.

– Батюшки! Да это Мартемьянов! – воскликнул я, обрадованный встречей с ним, когда-то лихим разведчиком, запевалой и умницей в батарее. Четыре года, проведенные в станице, почти его не изменили; тот-же прямой, веселый взгляд стальных глаз, слегка вьющиеся золотистые волосы и уверенность в движениях, но что-то неуловимое, чуждое сквозило в его наружности, и неприятно меня поражало.

– Так точно, я сам; узнал, что вы едете и поджидал, ваше благородие, повидать хотел!

Я всматривался в него и для меня все яснее и яснее становились причины произведенного его видом неблагоприятное впечатление. Солдатского сукна „форменная” казачья шинель уже одним своим регулярным видом уродовала казака, желтый ремень с луженой пряжкой, кое где побуревший, неуклюже подпоясывал Мартемьянова, желтая портупея шашки с желтым-же солдатским темляком и блинообразная фуражка окончательно стремились задавить в его наружности остатки казачьего облика, и только „вольный” чуб, да что-то неуловимое в манерах и выражении лица заставляли сомневаться, что перед мною стоял не казак Мартемьянов, дорогой мне по воспоминаниям службы, а какой-нибудь „служивый” из Тамбовской или Смоленской губернии.

– Что-же ты стоишь? – опомнился я. – Садись, наливаю себе чаю, побеседуем!

– Никак нет, ваше благородие, непристойно садиться перед начальником, я уж постою!

– Ну, чего там! садись без церемоний; теперь мы не в батарее и я такой же казак, как и ты; а если я имею офицерский чин, так не для того, чтобы заноситься перед казаком и презирать его, а чтобы учить его и предводить им и на службе и дома, так–то! садись, садись, брат, не разговаривай!

Мартемьянов с заблестевшими восторженными глазами слушал мои слова, после чего осторожно присел на край стула и после неоднократно повторенного приглашения налил себе чаю.

– Ну, теперь рассказывай, дружище, как ты жил на льготе?

– Да что, ваше благородие, жить приходится, можно сказать, совсем плохо! пришел со службы, тут жена помри... остался с тремя детишками. На другой год брата справил, да вот беда, два раза пришлось ему коня покупать. Первого-то забраковали в комиссии на сборном пункте, и сам не знаю за что, станичному атаману показывал допреж и он, и старики одобряли, а на сборном пункту, как подвели коня к комиссии, я и скажи брату громко:

– Так что, Петро, пойдешь на этом коне по проклятой Польше полякам уши крутить, вспомнишь какого брат коня тебе дал!..А ветеринарный врач брови нахмурил, да и говорит так-то недобро:

– Никуда эта кляча не годится!

– Как не годится? Конь добрый! что вы говорите Венедикт Казимирович! – закричали господа офицеры, а „ветеринарный” только усы рыжие покусывает.

– Нет, – говорит, – у него внутри болезнь! – И как–то чудно назвал. – А за него не могу ручаться больше месяца, а если вы, господа, берете на себя последствия, то принимайте! Переглянулись между собой офицеры, ничего не сказали. Кто его знает, может и правду „ветеринарный” сказал; на то он и доктор.

– Ну, веди казак другого, а этот не годится! – говорит Окружной Атаман.

– Ваше Высокоблагородие, помилуйте, даже старики и к примеру атаман станичный...

– Веди, тебе говорят, скотина! – закричал побагровев Окружной... – Что было делать, продал заглазно пару волов тут-же на пункте иногороднему Кузмичевкину, да кое как купил брату лошадь за 250 рублей; что было делать?

– Ну, а дома как ты жил, как хозяйствовал? – перебил я Мартемьянова.

– Да, что, ваше благородие, сказать по правде, жить все хуже делается год от году. Раньше, бывало, земли можно было купить под посев, а теперь понаехало иногородних, посбили цены на паи, никак казаку за ними не угнаться; у них, слышно, в Рассее за песок платят вдвое дороже, чем у нас за добрую землю. Им у нас одно слово, рай, а не житье. Позахватили сады да левады, понаставили по станицам и хуторам хат и живут себе припеваючи, да еще над нашим братом смеются, что на службу на свой счет выходим; им конечно не понять, что для нас казачья честь дороже всего на свете, а все-же на наших парней это действует плохо. Вот еще, пооткрывалось везде пивных да трактиров, а шинкам и счету нет.

А тут земля все хуже да хуже родит, да и все меньше ее становится.

А что, ваше благородие, правду сказывают, что скоро у нас введут земство, вот как в Рассее? И что это за штука такая это земство?

– Это Мартемьянов, вот что! – сказал я. – Все вы будете по количеству занимаемой земли платить земскую подать наравне с крестьянами и другими сословиями. Затем в округах будут земские управы, куда председателями будут назначаться

154
№ 13.
Гoлocъ кaзaчеcтвa

дворяне, а в члены управы и в состав ее будут выбраны от казаков, крестьян и землевладельцев особые выборные с равными голосами; вот эти-то управы и будут распоряжаться вашими деньгами, то-есть назначать себе из них жалованье, содержать канцелярию, платить жалованье учителям, докторам и другим лицам, строить мосты, школы, дороги и прочее по своему усмотрению.

Поговаривают, и не без причины, что вершителем всех дел в будущем земстве явится иногородний элемент, благодаря покровительственным связям, капиталам и общественному положению. Всей земли на Дону около 15 миллионов десятин; 12 миллионов из нее находится в владении станиц и войска, считая Задонские и Провальские степи, и 3 миллиона в владении дворян, крестьян и других сословий. Если земский сбор денег будет производиться, как предвидится, по количеству земли, то казачьих денег будет подавляющее количество, а распоряжаться ими будут большей частью не казаки.

– Да это, что-же, ваше благородие, кубыть неприлично для казаков? – с сожалением проговорил Мартемьянов. – Что-же, мы сами-то без иногородних не сумеем что-ли прожить? Ведь жили-ж наши деды и не плохо, говорят; нет, ваше благородие, как хотите, а это перевод казачества. Вот как вы говорите про земство, это вещь хорошая, да не наша, не подходит она нам, не знаю как вам сказать, а чую, что есть у нас, казаков, свое что-то родное, много лучше этого земства; одначе я вас разговором утрудил, простите, ваше благородие! – сказал Мартемьянов, вставая и кланяясь. – Вы завтра на Яблочный едете, так может вместе поедем, мне там есть дело!

– Спасибо, Мартемьянов, мне очень приятно будет с тобой доехать до Яблочного хутора. Зайди за мной часов в пять утра.

– Слушаю, ваше благородие, счастливо оставаться! – и его широкая спина на секунду закрыла собой дверь.

В комнате все стихло... С улицы, сквозь черные пятна окон, доносился временами глухой собачий лай; сверчок неутомимо пилил свою однообразную песню, составляя с шипеньем потухающего самовара какой-то странный дуэт.

После ухода Мартемьянова грустное настроение охватило душу. И его „регулярный” вид, и жалобы на жизнь, и какая-то тупая покорность ударам судьбы, раздражали мое казачье самолюбие и вызывали обидные мысли. Куда-же мы идем? – думал я. Если к пропасти, то неужели не найдется человека, который благородно, даже рискуя собой, удержит и направит нас по дороге предков к славе, культуре, к тому далекому идеалу, где сверкает в лучах любви и могущества идея славянства?

– Нет, – думал я, – необходимо изменить существующее положение казачества, но как это сделать? Перестать быть казаками мы не хотим ни под каким видом, следовательно и всесословное земство нам неприемлемо, но далее жить так, как мы живем, также нельзя, иначе через двадцать лет пойдем с сумой...

Что-же делать, где искать выхода?

Клубы дыма от моей папиросы вились причудливыми облачками и, смешиваясь с паром самовара, улетали к потолку. Сверчок чирикал словно спросонок. Мысли как-то лениво толпились в голове, а глаза упорно смыкались приятной дремотой...

Вдруг дверь неслышно растворились и в комнату снова вошел Мартемьянов, но уже совсем другой Мартемьянов. На нем были широкие синие шаровары с золотым галуном вместо лампас, малиновый чекмень до половины колен, подпоясанный серебряным наборным поясом, на котором висела в серебряной оправе кривая шашка, на плечах была накинута косматая бурка, а в руках он держал высокую серого смушка шапку с длинным красным верхам на бок. Легкой, гордой поступью он приблизился к дивану и сказал ласково и почтительно:

– Ваше благородие, вставайте, пора ехать на Яблочный!

Пораженный его видом, я вскочил и торопливо стал одеваться. Какое-то родное, забытое чувство вливалось в мою душу при каждом взгляде на Мартемьянова и я невольно вспомнил, что он одет в старинный казачий наряд, такой красивый, оригинальный и удобный.

Мы вышли на крыльцо. Светало. Внизу стояли две оседланные лошади.

– Как, – сказал я невольно, – разве верхом поедем?

– Так точно, ваше благородие!

Наши ведь деды исключительно ездили верхом, а запрягать лошадей в повозки считали унизительным для казака.

Я промолчал и вскочил на коня. Мартемьянов не спеша сел на другого и мы тронулись. Помню, как мы, миновав последние хаты, проехали небольшую рощу и очутились среди белой безбрежной и безлюдной степи. И странное дело, лошади наши будто и двигали ногами, а мы мчались с ужасающей быстротой.

Местность вдруг круто изменилась; везде сугробы снега, чуть не горы снега, какие-то провалы по краям дороги, да и сама дорога сделалась такая узенькая, узенькая, что мы едва умещались на ней гуськом, продолжая мчаться все с той-же невероятной быстротой.

№13
155.
Гoлocъ кaзaчеcтвa

Вдруг сквозь облако снежной пыли я разглядел впереди идущую пешком по сугробам согбенную фигуру... Боже мой, это генерал! – чуть не закричал я, увидев красную подкладку на развевавшихся от ветра полах военного пальто.

Но куда-же он идет по сугробам, этот старенький отставной генерал? Ведь он замерзнет в степи, погибнет. Его надо спасти. Он видимо идет туда-же, куда мчимся так бешено и мы. Надо остановиться и посадить его с нами.

– Ваше превосходительство! – кричу я, стараясь перекричать вой внезапно налетевшего ветра, засыпавшего нас бриллиантовой пылью; – Ваше превосходительство, мы вас подвезем, извольте садиться на моего коня, а то вы останетесь одни! замерзнете!

Вместо ответа генерал, не обертываясь, погрозил мне дорожной палкой... А кони, точно сумасшедшие мчатся вперед, все ближе и ближе...

– Батюшки! да ведь мы задавим генерала! Стой, стой, Мартемьянов, держи коня! – кричу я и тяну изо всех сил поводья, но лошадь их и не чувствует... Смотрю с отчаянием на Мартемьянова, а он рукой только сделал безнадежный жест: ничего, мол, не поделаешь!

Вот еще мгновенье... Наскакали... я закрыл глаза, чтобы не видеть ужасной сцены, но, невольно открыв их снова, вижу как конь Мартемьянова, словно мячик, высоко взлетел в воздухе и, окруженный морозной пылью мчится уже дальше по равнине. Не успел я опомниться, как и мой конь также взлетел и, выпрыгнув при паденьи из сугроба, полетел вперед стрелою... Оглянулся назад, а генерал целехонек, только палкой грозит вслед... Я ни жив, ни мертв, сидел на седле, не думая уже о поводьях, и уж сколько мы так скакали, не упомню.

Вдруг Мартемьянов обернулся, улыбаясь, показал вперед плетью и проговорил:

– Вот и Яблочный! приехали!

Кругом, словно по волшебству, все изменилось... Солнце ярко блистало на небе и лучи его весело играли на разноцветных снежинках.

Скоро мы въехали в хутор, но уже шагом. Повернув за угол я невольно остановился в изумлении.

Вся площадь была покрыта казаками в той-же одежде, как и Мартемьянов, но без бурок.

Живописные их группы под солнечными лучами были дивно хороши. Они стояли кругом, а посередине круга находился хуторский атаман, окруженный несколькими стариками. Увидев нас, атаман и все казаки радостно нас приветствовали и помогли мне сойти с коня.

– Ваше благородие! – обратился ко мне атаман, – извольте продолжать круг? Мы обсуждаем постройку школы.

– Пожалуйста, пожалуйста! – сконфуженный необычным для меня видом казаков, отвечал я.

– Так извольте взойти в круг на почетное место! – проговорил атаман и ввел меня среди почтительно расступившихся казаков, в середину круга.

– Ну, атаманы молодцы! – обратился он к кругу, – на чем–же порешим? Школа нам необходима, вы это сами знаете, но я предлагаю не останавливаться на этом, а, если уж строить школу, то строить с пользой, чтобы в ней кроме грамоты молодежь обучалась-бы разным ремеслам и, особенно, земледелию и садоводству. Денег у нас земских довольно, так я предлагаю при будущей школе иметь особых учителей для этой цели. Ну-те! кто согласен, отходи направо, а несогласные налево. Старики, считайте!

Круг зашумел как улей и, словно две волны, разошелся на две стороны.

– Правая, правая! тут и считать нечего! – одиногласно закричали почетные старики.

– Ну, значит быть так! – торжественно заявил атаман и обратившись к писарю сказал:

– Давай приговор!

Писарь быстро положил на маленьком столике перед стариками, заранее составленный приговор, где лишь в конце под словами „круг согласен” и „круг несогласен” оставалось место для подписей, утверждающих решение круга, шести почетных стариков, атамана и писаря.

Слова „круг несогласен” зачеркнули и лист быстро покрылся подписями. Далее в том-же роде прошли дела хутора по разным хозяйственным и земским вопросам; атаман разъяснял кругу дело; потом все решалось большинством голосов и скреплялось подписями выборных стариков, атамана и писаря. Меня поразил это порядок и любовь к своему делу в рядах круга. Ни смеха, ни шума, ни брани; все спокойно и вдумчиво. В кругу участвовали казаки, лишь достигшие 30-летнего возраста, причем, как потом мне объяснил атаман, лишь желающие добровольно. Из этого следует, что делом самоуправления занимаются интересующиеся и дорожащие этим люди, предоставляя всем остальным, не являющимся на круг, подчиняться его решениям. Атаман разъяснил мне, что из станичных кругов ежегодно производятся выборы нескольких казаков в окружные круги, где под председательством Окружных Атаманов решаются земские дела, касающие данного округа.

Я удивлялся все более и более.

– А из окружных кругов, ваше благородие, – продолжал атаман, – выбираются также на год, но уже второй, члены в круг войсковой, который вершит все денежные дела войска под председательством самого Войскового Атамана.

– Боже мой! какое чудное, совершенное самоуправление! – воскликнул я невольно. – Вот ключ к тайне развития казачества и приобретения

156
№ 13.
Гoлocъ кaзaчеcтвa

им гражданской мощи, без которых немыслима мощь военная. Как просто и велико!

Наш старинный круг, реформированный немного по условиям времени, и все довольны, все воскресли...

Нет, долой земство по чужим образцам! к чему нам перенимать то, что по всей России признано неудовлетворительным; да еще пустить распоряжаться казачьими деньгами иногородних, да, Боже упаси, всяких инородцев? Нет, не будет этого на казачьей земле!

Пусть живет она долгие тысячелетия, такая-же самобытная, чистая, как чисты и самобытны души ее действительных обладателей, могучих казаков! Меня вывел из роя этих жгучих мыслей веселый голос атамана.

– Ну, атаманы молодцы, конец кругу?

– Конец, конец! – зашумели казаки со всех сторон.

– Слушай сюда! – раздался снова зычный голос атамана и все сразу притихли.

– Сегодня у нас новый год, так вот, давайте, по примеру славной старины, выпьем по чаре доброго вина не для пьянства, а для веселья! Ну, живо там!

Не успел мигнуть атаман, как казаки притащили бочонок с белым вином, появились в руках чарки. Вино запенилось игривой струей... кто-то дал и мне в руку чарку с душистым „ладанным”.

– Атаманы молодцы! – возвысил голос атаман. – Прежде всего выпьем чару за нашего любимого Царя. Пусть он живет на многие лета на славу и благу своих поданных верных казаков! Ура! – и залпом осушил свою чарку.

– Урра, ур–рра!! – словно гром раздалось вокруг.

– А теперь выпьем за Царевича, нашего дорогого Атамана! – и снова продолжительное громовое „ура!”.

Потом пили за своего Войскового Атамана, за Окружного, за станичного, добрались и до нашего знакомца, хуторского атамана, и за него осушили чарку вина...

Казаки развеселились... послышались уже кое-где боевые песни...

– Братцы! – воскликнул я в каком-то неудержимом восторге от всего виденного и слышанного, – выпьем за наше славное старинное казачество, воплотившееся в нас, его прямых потомках. Пусть живет оно и крепчет и несокрушимо стоит до смерти на своем историческом посту, как часовой великого славянства!

– Урра, ур–рра! – зашумели вокруг казаки и видно было по их блистающим очам, что по сердцу им пришелся этот тост. Откуда-то привезли пушку для салюта. Я, как артиллерист, с чувством любви посмотрел на нее. Проворно зарядили...

– Трррах!

Боже, какой ужасный треск, грохот и клубы дыма, как будто сами небеса обрушились на землю. Я невольно вскрикнул и вскочил с дивана, на котором так сладко спал. На полу лежала груда битой посуды, перемешанная с скатертью и, уже в дверях, мелькнул хвост удиравшего виновника этого крушения, серого кота „Васьки”.

– Где же круг, хутор, Мартемьянов? Неужели все это сон? – разочарованно подумал я и лениво стал одеваться... С улицы в окна уже брезжил серенький рассвет.

С. Азъ


В начало страницы
Оглавление
На главную страницу